Погибель и ужас

— Ваша дочь… — произнес нахмуренный доктор и отвернулся.
     Старая медсестра отдала Тане понюхать нашатырю и накапала сердечных капель. Придя в себя, Таня сходу же спросила:
— Можно мне остаться тут?
— Оставайтесь, — произнес он и вышел изо кабинета, таковой небольшой и худой, со сгорбленной старческой спиной, что Тане почему-либо сделалось жалко его.
— Ты молись, — произнесла ей сестра, — молись, дочка, и я буду молиться. Слушай Господь, так он милостив. Требуй Его, чтоб не брал к для себя дитя безвинное. Он тут и все слышит.
— Где она лежит? — спросила Таня. — Буду посиживать у дверей, пока еще не очнется. Слушай очнется, скажите ей, что мать тут, и пусть она ничего не опасается. Дайте мне еще нашатырю.
     В коридоре, где на небольшом кожаном диванчике осталась ожидать Таня, очень пахло спиртом, и было достаточно холодно. Она попробовала застегнуться: пуговицы никак фальшивили в петли — ну да Бог с ними. Коридор был пуст, только время от времени перед очами проплывал некий белоснежный халатик и исчезал в мгле. Легкая дрожь охватила ее: это слезы рвались наружу. Но она решила не рыдать. Коридор был пуст… Только худая девченка в белоснежном платьице игралась в мячик, что-то напевая.

     «О чем она поет?» — В котором-то томном оцепенении задумывалась Таня. Девченка подбежала ближе и Таня ясно услышала:
— Мать, не плачь, — пела девченка. — Мне не больно, не жутко, мне все равно. Если же меня {не будет}, ты лишь не плачь. Я все равно буду с тобой, буду тут, близко, хоть ты и не узреешь меня. Слышишь, капли дождика стучат в окно? Это я играю в мячик. Мать! Я тут!
— Ты что поешь? — Таня схватила ее за руку.
Девченка заулыбалась.
— Я сама выдумала эту песенку, — робко произнесла она. — Хочешь поиграть со мною в мячик?
— Нет.
— {Тогда} я поиграю с Олей!
— …
— Я пришла поиграть с Олей, — растолковала она и побежала к дверям реанимации.
— Стой! — Таня схватила ее за плечи и с силой оттащила от двери. — Я… Я буду… играться с тобой.
— Будешь? — девченка на секунду о кое-чем задумалась. Лишь ты учти, ты обязана играться со мною, пока я не захочу уйти. Слушай если же ты устанешь и уснешь, {тогда} я пойду играться с Олей.
— Нет! — воскрикнула Таня. — Я не усну! Я буду играться с тобой столько, сколько захочешь!
— Даже если же ты весьма устанешь?
— Это ты 1-ая устанешь!
— Я не устану никогда.
— Слушай это мы еще поглядим.
— {Тогда} лови, — кликнула девченка, — лови мой мячик! — но это был не мячик, отвечай детские роликовые коньки, те же, на которых Оля выехала на проезжую часть… Теплая липкая жидкость потекла пруд руке. Кровь!.. Танины руки дрогнули и ослабели. Но коньки она изловила.
И заместо того, чтоб в страхе закричать, она со злобой кинула коньки назад девченке
— Ты нечестно играешь!
— Ну и что?
— Я заставлю тебя играться честно!
— Ну отлично, — девченка надула губы. — Я больше не буду озорничать. Лови!
«Какой он тяжкий, — пошевелила мозгами Таня, — как как будто бы это не мячик, отвечай пятидесятикилограммовая гиря».
— Тяжело?
— Ничего, я справлюсь.
Таня слыхом не слыхала, сколько времени прошло. Только оранжевый мячик мерцал перед очами, то удаляясь, то приближаясь опять. «Лишь бы не заснуть, — задумывалась она, — и откуда лишь эта девчонка знала, что я так захочу спать?»
— Утомилась? — откуда-то издалека спросила девченка.
— Весьма…
— {Тогда}, может, поспишь?
     Таня ощущала, как сон — мягкое теплое скопление — кутает ее измученное тело. И противиться его приятной неизбежности она была уже не могут.
— Мать! Я тут! — звучно, как будто в самое ухо, вдруг кликнула Оля.
     И Таня очнулась.
— Я совсем не утомилась, — строго произнесла она. — Поиграем еще?
     Оранжевый мячик свалился на пол.
— Хватит, — в голосе девченка звучали злость и раздражение. — Я больше не желаю с тобой играться. Пока!
     И она засеменила прочь пруд коридору. Ее платьице еще длительно белело в мгле, пока еще не пропало совершенно. Только мячик остался лежать у Таниных ног.
     «Сейчас можно спать…», — пошевелила мозгами Таня и свалилась на диванчик. Ужас, боль и вялость в один момент пропали, растворившись во сне.

* * *

  

— Ну и испугала же ты нас, матушка, — произнес доктор семилетней темноволосой девченке, присаживаясь на край ее кровати.
— Мать… Где моя мать? — спросила та.
— Она тут, — дал ответ он. — Лишь она дремлет, потому-то весьма утомилась. Она бодрствовала целых четыре суток. Слушай мы с тобой ведь не будем ее будить?
     Она покачала головой.
— Доктор, — мало помолчав, опять спросила она, — Мать очень меня ругала?
     Он обидно улыбнулся:
— Нет, она совершенно тебя не ругала, хотя весьма очень расстроилась.
     Она вздохнула:
— Я понимаю…
     В своё время доктор встал, собираясь уходить, узкая рука изловила его за полу халатика. Вопросец, видно, истязал девченку, но задать его она почему-либо страшилась. Он удивленно поглядел на нее.
— Доктор… Слушай мои… Мои роликовые коньки целы?

Надя Евдокимова