Неописуемая история любви!

     Центр зала метро «Тверская». Ждя тут кого-то, можно ненароком узреть огромное количество знакомых.
     Я пришел рановато, стою, прижавшись к сероватой мраморной стенке.
     — Привет, сколько лет, сколько зим! — хлопает после плечу неясно откуда взявшийся Николай.
Мы сочно нажимаем друг дружке руки.
     Следуют вопросцы: где работаю, как дела.

     — Да нигде непосредственно. Но дела отлично. Коли ты как?
     — Мы на данный момент делаем новейший проект — молодежный журнальчик типа «ЕLLE»: фэшн, музыка, где что приобрести, с кем лучше спать и все такое.
     — И что, отлично платят, если же не тайна?
     — Нет. На раскрутку 800 баксов. Плюс за фотки модификаций.
     — Ты фотографируешь?
     — С озари голодовал. Зинка ведь ушла, ан я прогуливался после старенькой привычке после кафе, просто посиживал, глядел вокруг, познакомился с девчонкой в «Deli-Franсe». Тра-ля-ля, стали с голодного абсурда красить ее как у Готье, и снимать. Дело пошло. На данный момент у меня своя студия, свет, камера. Но знаешь, я так утомился! Вкалываю, кручусь. Если б завтра произнесли, что через пятого дней наступит конец света, я бы заперся в квартире, лежал на тахте, пил кофе, коньяк, читал и ожидал бы его. Даже телефон бы вырвал. Коли ты-то как?
     — С того времени, как в летнюю пору закрыли журнальчик, с журналистикой я завязал… Вы {тогда} все напоминали мне муравьев в пылающем муравейнике: суетились, бегали, материли все, ан я читал Генри Миллера и ел сушеные яблоки двухгодичной давности. Я гулял после городку, входил в магазины и обрезаны спрашивал продавщиц: «Простите, что же это все-таки за циферки у вас на бумажках в витринах?.. Ах, цены. Коли мне напомнило таблички музеев». Меня выгоняли с треском и матом. Во времена оны иду после Крымскому мосту, стоит негритянка. Блюет прямо в Москву-реку и рыдает. Я подошел к ней. Она глядит на меня, глазищи грустные-грустные, на французском что-то плетет. Я позже сообразил — передоз, и лишь сообразил, она отрубилась. Я такси беру. «Довезите, говорю, безвозмездно через всю Москву в Кузьминки». Все меня посылали, сам знаешь куда. Средств нужно, молвят. В итоге, довез некий дед на старом «москвиче». Задумывался, девице моей плохо. Я еще {тогда} хохотал: тоже мне, даму мою отыскал. Приехали домой. Я ее, как в мелодраме, три денька выхаживал. Очутилось, зовут ее Angel, родом она изо Бостона, папа ее там некий big-cheese. Я читал ей стихи. Ну, и не считая стихов, сам понимаешь, что… Сейчас мы живем вкупе, скоро уезжаем. Прямо «в рай».

     Николай не мог знать, или ликовать за меня, или переживать, признался, что кого-кого, ан негритянок у него пока еще не было, потому задал вопрос, как с Angel в кровати, на что я на ухо ему наговорил быстро-быстро пару 10-ов предложений, и он, с завистью посмотрев на меня, ударил после плечу:
     — Вона видишь, постоянно ты везунчик.
     Позже он поглядел на часы, и мы попрощались.

     Стою в метро, жду, уже злюсь. Где ты, дерево мое, где ты, моя Груня?
     Помнишь 1-ый денек на журфаке в лохматейшем году? Такие вдохновенные детки. Помнишь, я был худ. Меня называли «кросоткой», и все девицы от меня шарахались. У меня были длинноватые белоснежные локоны. Коли у тебя рыжеватая крашеная грива. И я тебя длительно неискусно преследовал. Коли позже ты стригла меня, и кудряшки мои лежали на полу твоей кухни, ан позже и мы с тобой лежали, смущенно сопя, на диванчике, узком и твердом. И ноги твои с пышноватыми ляжками сжимали меня.
     Тот или иной ты была дивная, Груня. Ты имела возможность часами посиживать и курлыкать песни, читать свои стихи про кукол и полынь либо, сидя нагой на диванчике, вдовольдетски говорить, как ты во сне лобзалась с голубем, ан у голубя были губки, и он был ласковый.
     Вчера я позвонил для тебя, предложил повстречаться перед моим отбытием «в рай», ан ты произнесла, что скучаешь, ан я сказал про Энджел.
     И все равно ты – лучше всех. Ты — неудача, Груня.

     Помнишь, мы расстались на полгода — кто кого. Я не выдержал, позвонил вечерком, помню, было начало одиннадцатого, 25 мая. Я тоже самое ожидал тебя в центре зала на «Тверской». Ты, как постоянно, явилась с иной стороны, в некий новейшей недлинной юбке, и, как на данный момент помню, распахнутом пиджаке, прозрачной водолазке и с заплаканными очами.
     Мы двигались в пустом крайнем поезде, как сумасшедшие — без стыда, чести и совести, любились прямо в метро, и в тот момент были так счастливы, что нам было начихать на баксы, статьи в газетах и плешины всех вкупе взятых иноземных толстосумов. Вона они — мгновения счастья.
     Груня, Груня, если б завтра объявили конец света, я бы заперся в квартире с тобой, вырвал телефон, мы бы не читали повести и стихи. Мы бы в праздном расслаблении ждали крайней вспышки.

     …Кто-то дотронулся до моего плеча. Ты возникла, как постоянно, случаем, чмокнула после привычке в щеку. Ты поменялась, ну, просто дама мечты. У тебя недлинные каштановые волосы и обалденный мейкап, расстегнутое темное пальто, темная юбка с притягивающим в глубины разрезом, рубаха с цветами, духи — дурманящие запахи. Ты похожа на Woman с обложки. Но я-то тебя понимаю.
     Грунька, дерево, золотце мое самоварное. Время очевидно пошло на пользу для тебя. И мне уже приятно небережно положить руку для тебя на талию и плавненько передвигаться вкупе с тобой после катакомбам метро.

     Мы гласили так, как как будто находились рядом 24 часа в день.
     «Я забыла на работе косметичку и записную книгу. Сейчас был весьма нелегкий денек. Приходили и уходили любые люди, добивались различные бумаги, заявился безумный мужчина, стал агитировать за покупку какого-то издания в пользу дома сумасшедших. Гласил, у их вчера официально начинается каждогоднее обострение, и требуются средства на лекарства».

     «То-то я смотрю, сосед сверху проводит круглые день у посольства Новейшей Зеландии, позже ведает, что собирается сдать некий экзамен в Английском представительстве за два штуки зеленоватых и потаенно от супруги и тещи ускользнуть, и вдруг среди трудового года, никого не предупредив, уезжает с любовницей в Сочи. Прошлый одноклассник, врач-психиатр, начал увлекаться готикой. Я спрашиваю, что вы делаете на ваших тусовках? «Да так, — гласит, — слушаем гимны крестоносцев и увлечены заднепроходным сексом».

     Мы выкарабкались изо метро. Груня тормознула приобрести свою «Яву».
     — Ты что? Пойдем, купим в киоске чего-нибудть солидное, ан не эту отраву. Никогда не покупай дешевенькие сигареты непонятно у кого.
     — Ты рассуждаешь не вдовольрусски, — произнесла она.
     — Да, я в крайнее время замечаю за собой странноватые вещи. Я испытываю необыкновенную легкость и отстраненность, как как будто уже не тут.
     — Коли для тебя разве не жаль этих бабушек, продающих сигареты и собирающих бутылки?.. Ты озлобился.
     — Совсем нет. Я чувствую себя воздушным шаром. Скоро нить обрежут, и я взмою в небо. Ты знаешь, я в крайнее время люблю бродить после городку и мыслить на британском. В своё время ходишь так после Москве, ощущаешь себя иноземцем и наблюдаешь за всем со стороны. Позже вдруг остановишься, и непонятная грусть. И ужас…
     — Страшно…
     Мы зашли в старенький бар в подворотне Тверского.

     Как охото стать персонажем изо русского кино, где все ординарны и наивны, как детки. Где добро и зло очевидно отделимы друг от друга. Если же поглядеть на мое будущее через призму старой русской камеры, я был должен бы расплакаться за столиком кафе, схватить Груню в охапку, уткнуться лицом в ее плечо и сказать: «Больше я от тебя никуда не уйду».

     Итак вот, я не обнял Груню и не произнес ей этих слов. И сейчас пустой колонна несет меня — «в рай».

Мария Ульянова